Человек на стоянке, должно быть, услышал щелчок взводимой собачки револьвера и замер.

Болан пригнулся, правой рукой сжимая рукоятку револьвера, а левой поддерживая его снизу.

Время, казалось, остановилось.

Пока Палач двигался, он почти не ощущал воздействия снотворного, но теперь, в этой безмолвной темноте, на него снова вдруг начало наваливаться жуткое оцепенение.

Он почувствовал, как дрожат его руки, и, внезапно приходя в себя, едва не нажал на курок.

Болан про себя выругался. Первое правило боя — сколько раз повторял он это молодым новобранцам — не выдавать своей позиции.

Ему казалось, что он потерял целый литр крови. Кровь текла и теперь. Болан почувствовал, как по ноге струилась теплая липкая жидкость. Рана, по всей видимости, опять открылась. Веки стали словно чугунные, глаза закрывались помимо его воли, голова невольно опускалась...

Болан отчаянно боролся с охватывающей его сонливостью. Левой рукой он пошарил на земле и нашел пистолет Лу. Подтянув к себе оружие, Мак разрядил его и, глубоко вздохнув, отбросил пистолет на щебенку, подальше от своего укрытия.

В тот же миг Болан обеими руками поднял свой револьвер, ожидая увидеть вспышку выстрела.

Но вокруг стояла тишина.

Болан ждал.

И наконец услышал тихий смех.

— Неплохо работаешь, сержант, — раздался голос Лео Таррина. — Но меня, парень, этим не возьмешь.

— Сукин ты сын...

— Спокойно, Мак, я иду к тебе. Если ты выстрелишь, я тебя больше знать не знаю.

— Иди.

Болан опустил револьвер, продолжая держать палец на спусковом крючке.

— Ты что, спятил? — начал Таррин. — Зачем ты сбежал из больницы?

— А ты видел когда-нибудь, чтобы загнанный зверь сам бросался в преследующую его свору?